«Когда находишь редкую книгу, сердце начинает биться быстрее»

Михаил Сеславинский  – государственный и общественный деятель, исследователь книжной культуры, председатель Национального союза библиофилов, автор многочисленных работ по истории книги и один из самых известных российских коллекционеров. Почти 30 лет Михаил Вадимович был в политике и государственном управлении. Трижды депутат российского парламента, избранный по одномандатному округу в Нижегородской области, затем – руководитель Федеральной службы по телевидению и радиовещанию, c 2004 по 2020 год возглавлял Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям. Михаил Сеславинский – страстный библиофил, собиратель в третьем поколении. Его библиотека включает редкие издания русской литературы, автографы писателей и художников, уникальные памятники книжной культуры. Он любит перелистывать отдельные тома, снимая их с книжных полок, и погружаться в прошлые эпохи, вспоминать обстоятельства приобретения изданий, рассматривать иллюстрации, расшифровывать автографы. Ведущие программы «Книжные люди» на «Радио Москвы» журналист Ирина Кленская  и главный редактор журнала «Книжная индустрия» Светлана Зорина вместе с гостем совершили путешествие по книжным вселенным Михаила Вадимовича, узнали, с чего началось его коллекционирование, какие открытия и необыкновенные истории оно в себе таит.

Михаил Сеславинский: «Когда находишь редкую книгу, сердце начинает биться быстрее»

ОТ СЕМЕЙНОЙ БИБЛИОТЕКИ ДО ПЕРВЫХ КОЛЛЕКЦИЙ

–Михаил  Вадимович,  что  сейчас лежит на вашем столе? Что читает человек,  который  всю  жизнь посвятил книгам?

– Как и многие читающие люди, я редко ограничиваюсь одной книгой. Сейчас рядом со мной лежат и Новый Завет, и свежий номер библиофильского журнала «Про книги», и «Московские повести» Юрия Трифонова. Причем это одновременно и рядовое, и непростое издание. Его привезли мои родители из своей единственной зарубежной поездки в советские годы в ГДР и Чехословакию. Мне было около восемнадцати лет, когда я впервые открыл Трифонова, это стало настоящим потрясением. Я прочитал «Обмен», «Долгое прощание», «Дом на набережной» буквально запоем. До сих пор помню ощущение от этой прозы – невероятно честной, точной, глубоко человеческой.

–  Что именно вас поразило?

– Правда жизни. Эти дачные участки, обмены квартир, нравственный выбор, сложные семейные обстоятельства, близкая мне среда научной и творческой интеллигенции. Я рос в городе Дзержинске, где почти все мамы моих друзей и подруг либо работали в многочисленных НИИ, либо в музыкальных школах. Все было настолько узнаваемым и настоящим, что буквально захватывало. Трифонов умел писать о самых обычных вещах так, что за ними открывались сложнейшие человеческие драмы. Для меня это была литература с большой буквы. И тот самый экземпляр до сих пор стоит у меня на полке.

– Любовь к книгам появилась благодаря родителям?

– Безусловно. Я вырос в квартире, где было шесть книжных шкафов. Для провинциальной советской семьи это было серьезное собрание, включающее «Библиотеку всемирной литературы», альбомы по искусству, многочисленные собрания сочинений, русскую и зарубежную классику. Интересно, что многие люди моего поколения помнят эти книги даже по цвету корешков. Синий с орнаментальной рамкой Стивенсон, зеленые Тургенев и Чехов, оранжевый Мопассан. Это была особая визуальная среда детства. Но существовала еще одна полка, которая привлекала меня особенно сильно. На ней стояли старые дореволюционные книги.

–  Откуда они появились в вашей семье?

– Они достались от моего деда Михаила Николаевича, которого я никогда не видел. Он умер во время войны. Дедушка до революции учился в Петрограде, одно время – вместе с известным искусствоведом Эрихом Голлербахом; собирал книги. К сожалению, большая часть этой библиотеки не сохранилась. Мой отец Вадим Михайлович во время войны остался сиротой. Ему было всего семнадцать лет. Он пережил тяжелейший голод и фактически выжил лишь благодаря книгам: ему приходилось менять их на пшено.

–  Получается, книги в вашей семье были не просто культурной ценностью?

– Конечно. Они были частью семейной истории. И сегодня порой происходят удивительные вещи. В антикварных магазинах Нижнего Новгорода букинисты иногда встречают книги со штампом «Из книг Вадима Сеславинского» – моего отца. Они прожили собственную жизнь, прошли через десятки рук и спустя много лет вдруг возвращаются. У книг действительно есть своя судьба.

- Как читатель превращается в библиофила?

– Наверное, все начинается незаметно. У моего папы, например, было одиннадцать разных изданий «Евгения Онегина». Каждое отличалось иллюстрациями. Я думаю, если бы появилось двенадцатое с рисунками хорошего художника, он бы обязательно его купил. Разговоры о книгах в нашей семье были естественной частью жизни. Мы постоянно обсуждали авторов, издания, оформление книг. В Дзержинске на пл. Дзержинского существовал книжный магазин № 1, куда мы с отцом регулярно ходили.Не обязательно что‑то покупать – просто посмотреть новинки, полистать книги, почувствовать атмосферу. Помню, как однажды в этот магазин привезли прекрасный альбом Иеронима Босха, изданный в ГДР: большой формат, суперобложка, прекрасная бумага, потрясающая полиграфия. Стоил он двадцать пять рублей. Сегодня эта сумма звучит скромно, но тогда моя студенческая стипендия составляла около сорока рублей. Для семьи покупка была серьезной. Мы устроили настоящий семейный совет: покупать или нет. Естественно, купили. И этот альбом до сих пор также стоит дома у меня на полке.

– Можно сказать, что именно тогда родилась страсть коллекционера?

– Скорее, была заложена ее основа. Настоящее собирательство началось позже, когда я стал работать и появилась возможность самостоятельно покупать книги. Но все главное действительно пришло из детства: книжные шкафы, разговоры с папой, походы в магазин, старые книги на отдельной полке и понимание того, что книга – это гораздо больше, чем просто текст между двумя обложками.

КОЛЛЕКЦИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА И ОХОТА ЗА РЕДКОСТЯМИ

–  Когда ваша любовь к книгам превратилась в серьезную коллекцию?

– Уже в девяностые годы: я начал работать, появились финансовые возможности. Это были непростые времена, многим приходилось расставались с семейными библиотеками, поэтому редкие книги стоили гораздо дешевле, чем сегодня. Постепенно я стал собирать издания наиболее для меня близкие, в первую очередь – поэзию Серебряного века.

–  Почему именно Серебряный век?

– Это совершенно уникальное явление русской культуры. Мне до сих пор кажется почти невозможным, что такое количество талантов одновременно появилось в начале XX века. Какой‑то фантастический фейерверк: Цветаева, Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Блок, Северянин, Гумилев, Маяковский, Георгий Иванов – этот список можно продолжать до бесконечности. А рядом с ними работали выдающиеся художники Серебряного века: Бенуа, Добужинский, Нарбут, Лансере, Митрохин и многие другие. Иначе чем божьим проведением это не объяснишь и не назовешь.

– С чего началась ваша коллекция Серебряного века?

– С прижизненных изданий известных поэтов. Как многие люди моего поколения, я когда‑то переписывал стихи в тетрадки. Ходил в библиотеку, выписывал Цветаеву, Северянина, Бальмонта, Сашу Черного. Потом появилась мечта собрать книги, которые вышли при их жизни. Так постепенно возникла коллекция таких изданий, дальше она начала разрастаться.

–  Это страсть? Остановиться невозможно? – Это даже не страсть, это болезнь. Но хорошая болезнь, благодатная. У библиофила всегда существует второй, параллельный мир. Можно ехать в машине, сидеть на совещании, заниматься какими‑то совершенно другими делами, но где‑то в глубине сознания постоянно продолжается работа. Ты вспоминаешь книги, думаешь о редких экземплярах, планируешь новые поиски, что‑то изучаешь, сравниваешь, ищешь, пишешь, публикуешь. Это не прекращающийся процесс.

–  Что приносит больше удовольствия – сама книга или ее поиск?

– Наверное, все вместе. Но поиск – это отдельное приключение. Найти редкий экземпляр, обнаружить неизвестный автограф, проследить судьбу конкретной книги – это азарт, сопоставимый с настоящей охотой. Библиофилы вообще очень азартные люди.

–  Автографы занимают особое место в вашей коллекции. Почему?

– Когда берешь в руки книгу с инскриптом, дарственной надписью Чехова, Тургенева, Толстого или Блока, сердце замирает. Потому что это возможность прикоснуться к человеку через эпоху, ты практически протягиваешь руку своему кумиру, понимаешь, что эту страницу открывал сам автор, а слова написаны его рукой. И между вами исчезает дистанция в сто или двести лет. Для коллекционера это невероятно сильное переживание.

–  Есть ли среди ваших автографов особенно дорогие сердцу?

– Таких много. Например, у меня есть экземпляр поэмы Александра Блока «Двенадцать» с автографом Любови Александровне Дельмас – знаменитой певице, которая стала музой поэта и вдохновила его на цикл «Кармен». Когда держишь такую книгу в руках, мурашки бегут по спине.

– Какая самая яркая история приобретения связана с вашей коллекцией?

– Наверное, история большого собрания автографов Ивана Бунина. Известный библиофил и писатель Валентин Лавров много лет собирал бунинские материалы. В его коллекции было шестьдесят два автографа писателя. Однажды он пришел ко мне и сказал, что хочет продать коллекцию. Я спросил – почему. Ответ оказался очень прозаическим: он хотел купить квартиру рядом со своей для дочери. Несколько месяцев я собирал необходимую сумму, но в итоге коллекция перешла ко мне. Для любого библиофила подобное событие происходит, наверное, один или два раза за всю жизнь. – Многие считают, что подобные вещи должны храниться исключительно в музеях. Что вы думаете об этом?

– Я часто слышу такую точку зрения, восходящую к советскому менталитету. Но нужно понимать, что коллекционер – это не просто владелец. Это исследователь, хранитель и популяризатор. Очень многие открытия в области книжной культуры были сделаны именно частными собирателями. Библиофил годами изучает ту или иную тему. Иногда знает о ней больше, чем специалисты крупных академических учреждений.

– Получается, библиофилы помогают сохранять культуру?

– Безусловно. Мне очень нравится пример Льва Абрамовича Мнухина – выдающегося исследователя жизни и творчества Марины Цветаевой. Он десятилетиями собирал все, что было связано с ее жизнью и творчеством. Ездил по городам, искал документы, фотографии, предметы быта, автографы. Такие люди создают культурную память страны буквально своими руками. Из подобных частных усилий складывается большая история литературы.

– Что объединяет библиофилов сегодня?

– Любовь к книге и желание сохранить ее историю. Мы собираемся в Национальном союзе библиофилов, обсуждаем новые находки, рассказываем о своих коллекциях, делимся открытиями. Со стороны это может показаться разговором о мелочах. Но именно из этих мелочей и состоит культурная память. Иногда один найденный автограф способен рассказать о писателе больше, чем десятки официальных документов. Именно поэтому поиск продолжается всегда.

ЛЮБИМЫЕ КНИГИ, НАСЛЕДНИКИ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА КУЛЬТУРУ

Самый большой страх библиофила – что после него все быстро распродадут за бесценок

– Насколько сложно жить рядом с коллекционером?

– Достаточно сложно. Потому что коллекционирование всегда связано с выбором. Любая серьезная покупка требует времени, средств, пространства. Я не знаю ни одной семьи, где новую редкую книгу встречали бы словами: «Как замечательно! Ну и что, что мы не поедем в отпуск. Главное, что появилась новая книга». Так не бывает. Поэтому, как мне рассказывают коллеги, многие годами совершенствуют «искусство скрытного заноса» новых приобретений домой. Сначала книга прячется на дальнюю полку, потом постепенно становится частью более заметного интерьера.

– Ваши близкие с пониманием относятся к вашей страсти библиофила?

– К счастью, да. Не могу сказать, что дома ежедневно слушают рассказы об автографах Блока с таким же восторгом, как я сам, но понимание есть. И за это я очень благодарен семье.

– Вы говорили, что у библиофила есть особый страх.

– Да. Самый большой – это страх за судьбу коллекции после твоего ухода. Очень немногим удается передать свою страсть детям. Таких примеров единицы. Поэтому многие коллекционеры переживают: что будет дальше, сохранится ли собрание, поймут ли его ценность наследники? Я даже начал составлять документ под рабочим названием «Инструкция наследникам несчастного библиофила». Когда в доме находятся культурные ценности, ты отвечаешь за них. Они становятся частью твоей жизни, но одновременно принадлежат не только тебе. Коллекционер всегда должен думать о будущем своих книг.

– Поэтому вы так много дарите библиотекам и музеям?

– Да. Особенно приятно помогать небольшим региональным музеям и библиотекам, для которых такие подарки действительно важны. Крупнейшие собрания страны обладают огромными фондами, им дубли не нужны. А вот небольшие провинциальные учреждения часто воспринимают каждую новую редкую книгу как настоящее событие. Это приносит большую радость.

– В вашем списке любимых книг есть первое опубликованное произведение Александра Исаевича Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Наверное, с этой книгой связано что‑то личное?

– Да, для меня «Один день Ивана Денисовича» – это отчасти библейская история. В описании всего двадцати четырех часов из жизни заключенного удивительным образом соединилось очень многое из того, что можно назвать новозаветными ценностями. Кроме того, важна и сама история публикации повести. Мы помним, что сначала она вышла в журнале «Новый мир» и стала одним из символов оттепели, начавшейся после XX съезда партии. Мы помним, как за ее публикацию боролся Александр Трифонович Твардовский. Затем повесть была издана огромными тиражами отдельной книгой и в «Роман-газете». Сегодня трудно представить, но тиражи тогда достигали сотен тысяч экземпляров. У моего папы под старыми календарями и разными бумагами была спрятана маленькая желтая книжечка «Один день Ивана Денисовича». Она не была официально запрещена, но уже была признаком диссидентства. Я перечитывал ее бесчисленное количество раз. Наверное, здесь работал тот самый библейский принцип: когда тебе плохо, вспомни о том, кому еще тяжелее. Помню, приходил из школы расстроенный, были какие‑то свои подростковые проблемы. Это были еще годы дефицита, когда за продуктами мы ездили в Москву. Дома холодильник часто был почти пустой. Я брал черный хлеб, наливал в блюдце подсолнечное масло, посыпал солью, макал хлеб и, стараясь не испачкать страницы, перечитывал «Один день Ивана Денисовича». И это каким‑то удивительным образом помогало. Поэтому для меня это книга на все времена. Будучи невинно пострадавшим, Иван Денисович все равно продолжал жить вместе со своей страной: строил новое государство, пусть даже это был барак или заводской корпус. И в его судьбе, как в капле воды, отразилась история нашей страны.

– Вы были лично знакомы с Александром Исаевичем?

– Да. И я очень дружу с Натальей Дмитриевной Солженицыной, которую считаю одним из выдающихся гуманитарных деятелей современной России. Кстати, на том самом экземпляре книги из моей библиотеки есть дарственная надпись Александра Исаевича. Он вообще был очень скуп на инскрипты, хотя у меня сохранилось даже письмо от него. Солженицын очень бережно относился как к словам, так и к отношениям между людьми. Он крайне осторожно впускал человека в свой круг.

– Еще одна книга из вашего списка – «Мастер и Маргарита».

– Да, это тоже книга моего отрочества. Тогда ее было практически невозможно достать. Помню, на черном рынке в Горьком роман стоил около двадцати пяти рублей – большие деньги по тем временам. А некоторых поэтов Серебряного века продавали еще дороже. Например, сборник Саши Черного из большой серии «Библиотеки поэта» мог стоить девяносто рублей. У нас дома не было книги Михаила Булгакова «Мастер и Маргариты». И однажды мне дали эту книгу буквально на одну ночь. Я прочитал ее залпом. Тогда сильнее всего меня впечатлила московская часть романа. Хотя одна моя одноклассница говорила, что ее больше всего захватила история Понтия Пилата и Иешуа. С тех пор каждый раз со мной происходит одно и то же: открываешь книгу и уже не можешь оторваться. Даже сейчас иногда вижу в социальных сетях какой‑нибудь фрагмент экранизации – и рука сама тянется к полке. Хочется снова перечитать роман. Сколько раз я брал его с собой в поездки – в поезд, самолет, «Сапсан». Начинаешь читать – и дорога проходит совершенно незаметно. В этой книге действительно есть какая‑то магия.

– У вас несколько изданий «Мастера и Маргариты»? Какое вам особенно дорого?

– У меня два памятных издания. Первое – обычное советское издание, которое мне в конце концов удалось купить. А второе – «Мастер и Маргарита» с иллюстрациями Александра Георгиевича Траугота. В этом году ему исполнилось девяносто пять лет. Он последний представитель знаменитой династии ленинградских художников Г. А. В. Траугот. Многие знают их по иллюстрациям к сказкам Андерсена, которые выходили миллионными тиражами. Мне очень нравится его взгляд на героев романа Булгакова. Когда бываю в Петербурге, стараюсь обязательно его навестить. И каждый раз поражаюсь энергии Александра Георгиевича. Он просыпается, подходит к рабочему столу и начинает рисовать. Я могу провести у него несколько часов, и все это время он рисует практически без остановки. За день создает десятки рисунков. Меня всегда поражает эта жажда творчества. Кажется, именно она и помогает сохранять такую удивительную жизненную силу. 

 По материалам журнала "Книжная индустрия" №4 • июль-август 2026